Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

любовь к буквам

В любой непонятной ситуации перечитывай проверенные детские книги

"... Я возразил, сказав, что ничего, кроме страха и дискомфорта, мысль о смерти мне не дает.

- Ты просто доверху набит всяким вздором! - воскликнул он. - Единственный по-настоящему мудрый советчик, который у нас есть - это смерть.
Каждый раз, когда ты чувствуешь, как это часто с тобой бывает, что всё складывается из рук вон плохо и ты на грани полного краха, повернись налево и спроси у своей смерти, так ли это. И твоя смерть ответит, что ты ошибаешься, и что кроме ее прикосновения нет ничего, что имело бы значение. Твоя смерть скажет: "Но я же еще не коснулась тебя!"

Дон Хуан покачал головой, как бы ожидая моей реакции.
Но мне нечего было сказать."

Кастанеда, Путешествие в Икстлан.
reset

как-то так.

В городе, разрушенном землетрясением,
мародер тащит домой музыкальный центр,
украденный из руин магазина,
тащит, забыв о том, что его дом тоже разрушен.

Человек просто переносит предмет
из одного несуществующего места в другое.

Тащит, радуется и боится.

Радуется добыче, боится полиции, тащит,
потому что привык тащить.

Был бы жив мой духовник, покачал бы головой и сказал:

Ты думаешь, что твоя жизнь и твои заботы
так уж отличаются от жизни и забот этого несчастного мародера?

Тащи, тащи бессмысленные предметы
из небытия в небытие.

(c) borkhers
лицо

Неделя Германа Гессе. 2. О фельетонной эпохе.

"Игра в бисер" - мой любимый текст Гессе.

Бесполезно, наверное, пытаться рассказать, насколько сильно он на меня в свое время повлиял. Сейчас, перечитывая, с новой силой понимаю - из этого текста сделано огромное количество моих "собственных мыслей".

Многократное чтение "Игры в бисер" - это один из ключевых моментов в моей личной истории.
Так уж вышло.Collapse )
любовь к буквам

Неделя Рюноскэ Акутагавы. 3. "Сомнение".

Сейчас, когда блогосфера потрясенно обсуждает ужасную гибель Ирины cherska, многие задают себе вопросы о природе домашнего насилия. И еще обдумывают мысли типа - "А могла бы я оказаться на месте ...? " или "А был бы я способен на ...?"

Впрочем, некоторые не задают вопрос "А был(а) бы  я  способна на ...", потому что ответ-то, в целом, достаточно хорошо известен. Этот ответ можно получить, внимательно читая Фрейда, или изучая результаты экспериментов Стэнли Милгрэма, или даже просто столкнувшись на полном ходу с текстом Достоевского. Ну, или изучив военные хроники и дневники военных лет.

И главное - не то, на что мы в принципе способны.
А то, какие способности мы развернем, а какие, с Божьей помощью, навсегда свернем и никогда их не проявим. Людей, от природы не способных ко злу, очень мало - я, к примеру, к ним точно не отношусь, увы :(

Рассказ Акутагавы, который я прочитала сегодня, оказался неожиданно актуальным. Он называется "Сомнение". Если не хотите читать спойлер - прочтите самого Акутагаву, там 14 страниц, не очень большой текст, он того стоит.

Рассказ ведется от имени философа, специалиста по этике. Он приехал в небольшой городок читать цикл лекций по практической этике, и вот уже перед самым отъездом домой (перед последней лекцией) к нему в домик без всякого предупреждения приходит неожиданный посетитель.
akutagawa
[Spoiler (click to open)]Рассказчик нелюдим, он ни с кем после лекций не стремился разговаривать и сидел в предоставленном ему домике с книжкой, в комнате, где на стене висит изображение "Ивовой Каннон" - воплощения милосердия и прощения.

Неожиданный посетитель был мужчиной за сорок, с сединой, весь какой-то настораживающий,  хотя и "благородного вида", и к тому же без одного пальца на левой руке.

Оказалось, что у посетителя - вопрос к профессору. Профессор попытался уклониться от беседы, но пришлось выслушать гостя. И гость рассказал историю своей жизни - с просьбой рассудить, прав он или виноват, и если виноват - то насколько и что же ему теперь делать. А если и не рассудить - то хотя бы просто выслушать и этим облегчить боль.

Гость был школьным учителем. Во время землятресения 1891 года у него погибла молодая жена по имени Саё, с которой он до того спокойно и мирно прожил два года;  погибли с нею и почти все жители поселка, а он сам выжил.
Обстоятельства гибели жены и стали поводом для мучительного чувства вины, которое привело гостя к специалисту по этике - а в наше время могло бы привести к психотерапевту или к следователю с повинной, например.

Во время первого и самого сильного подземного толчка он находился во дворе, а жена - в доме. На неё обрушился навес, и одна из балок упала поперек ее тела, придавив. Герой попытался вытащить ее из под завала и всё для этого сделал, но балка была тяжелой. "Я кричал жене: "Держись!" Кого я подбодрял? Жену? Или самого себя? Не знаю. Жена сказала: "Тяжко!" Еще она сказала: "Как-нибудь, пожалуйста!" Но меня нечего было просить, я и без того с искаженным лицом из последних сил старался приподнять балку, и в моей памяти до сих пор живо мучительное воспоминание о том, как руки жены, настолько окровавленные, что не видно было ногтей, дрожа, силились нащупать бревно. Это продолжалось долго-долго... И вдруг я заметил, что откуда-то в лицо мне пахнул удушливый черный дым".

В общем, начался пожар, огонь подобрался очень близко, вытащить жену из-под упавшей балки не удавалось. Учитель понял, что его жена заживо сгорит, и, чтобы этого не допустить, в отчаянии убил ее, разбив ей голову кирпичами. "Жена сгорит заживо. Заживо? Сжимая окровавленные руки жены, я опять что-то крикнул. И жена снова произнесла одно слово: "Вы..." Сколько разных значений, сколько разных чувств услыхал я в этом "вы"! Заживо? Заживо? Я в третий раз что-то крикнул. Помню, что я как будто сказал: "Умру". Помню, что сказал: "Я тоже умру". Но, не понимая, что я говорю, я как попало хватал рухнувшие кирпичи и один за другим швырял их на голову жене".

После этого ему, конечно, было очень трудно жить - но погиб почти весь поселок, и выжившие не задавали лишних вопросов друг другу. И учитель никому не сказал о том, при каких обстоятелсьствах погибла его жена.

Чем дальше, тем сильнее его мучил вопрос: почему он никому не может рассказать, что сам убил свою жену? Ведь если он прав, его никто не осудит.
В нем поселилось сомнение. "...Излишне говорить, что я горевал о кончине жены. Больше того, иногда, слыша в школе от всех кругом, начиная с директора, теплые слова сочувствия, я плакал, не стыдясь людей. Но что во время землетрясения я убил свою жену, в этом, как ни странно, я не мог признаться. "Я думал, что это лучше, чем заживо сгореть, и убил ее собственной рукой", - за такое признание меня, наверно, не отправили бы в тюрьму. Нет, скорее, за это все кругом, несомненно, стали бы мне сочувствовать еще больше. Но каждый раз, когда я собирался заговорить, признание застревало у меня в горле и язык не поворачивался произнести хоть одно слово".

Самоанализ - довольно опасная вещь. Когда спустя несколько лет героя стали уговаривать жениться снова и нашли подходящую невесту (которая была красива, молода, богата и сама хотела выйти замуж за него), чувство вины вдруг обострилось, и полузабытая уже погибшая Саё вдруг из смутной тени снова стала постоянным вопросом, поводом для размышления.

Он стал мрачным и более странным, чем другие выжившие. Дело не ограничивалось горем от смерти жены - его мучила вина и то самое сомнение, которое побуждало исследовать себя и свои чувства: почему он убил жену? Можно ли было поступить иначе? Как он должен был поступить?

"Что именно лежало у меня на душе, я и сам не мог ясно определить. У меня только было неприятное ощущение, будто зубчатые колесики в моем мозгу перестали цепляться друг за друга, и вот за этими не цепляющимися друг за друга колесиками притаилась какая-то непостижимая для моего сознания тайна".

"Зубчатые колеса" - это вообще отличительнй знак текстов Акутагавы. Сознание, как часовой механизм, состоящий из прилаженных друг к другу колесиков. Колесики крутятся правильно и порождают предсказуемые мысли.
А потом вдруг выясняется, что за ними есть еще что-то, что прячется.

Рассказ Акутагавы написан в 1919 году - как раз тогда идеи Фрейда о бессознательном уже перестали быть экзотикой и потихоньку меняли представление о том, на что способен человек. Думаю, Акутагава читал Фрейда - уж очень явные следы в тексте.

Что же дальше происходило с героем? Однажды в книжном магазине он увидел журнал с иллюстрациями, рассказывающий о том самом землетрясении. Одна из картин изображала смерть женщины, придавленной балкой, на фоне разгорающегося пожара. Он узнал ситуацию. Вдруг все тревоги переросли в почти уверенность и новый страшный вопрос: не потому ли он убил, что просто получил хороший повод?

"До этого меня преследовало только чувство непонятной тревоги, а теперь в уме у меня затаилось одно сомнение, мучившее меня днем и ночью. То, что я тогда во время землетрясения убил жену, - было ли это неотвратимо?.. Говоря более откровенно, не оттого ли я убил жену, что с самого начала имел намерение ее убить, а землетрясение предоставило мне удобный случай? Вот какое сомнение меня мучило. Разумеется, не помню, сколько раз я на это сомнение отвечал: "Нет!". Но внутренний голос не унимался и спрашивал - если "Нет", то почему ты не признался, что убил?

Сомнение заставляет героя очень глубоко раскапывать воспоминания и чувства, связаные с погибшей Саё. Эти раскопки не остаются без добычи: "И вот тогда в моей памяти ярко ожил постыдный факт - что в то время я в глубине души ненавидел свою жену. Стыдно об этом говорить, и, может быть, вы меня не поймете, но Сае, к несчастью, была физически неполноценной женщиной [далее восемьдесят две строки опущено - прим.авт.]. Так что до тех пор я, хотя и смутно, был уверен, что мое нравственное чувство одержало победу. Но вот случилось это великое бедствие и все путы, накладываемые обществом, смело с лица земли, - так разве могу я сказать, что вместе с этим не надломилось и мое нравственное чувство? Разве могу я сказать, что мое себялюбие не подняло свою огненную руку? И когда я убил жену, не сделал ли я это просто ради того, чтоб убить?"

В этот момент герой уже почти уверен, что просто воспользовался ситуацией и убил жену, потому что давно хотел от нее избавиться, но просто сдерживал это стремление. И его поддерживала лишь одна мысль: что бы он ни сделал тогда, его жена все равно погибла бы - если не от его рук, то от огня - и, значит, не так уж он и виноват.

Но вот однажды ему рассказывают историю о том, как во время того же землятресения спаслась другая женщина, которая уже ни на что не надеялась - ее тоже придавило балкой, и она не могла выбраться из-под завала. Но тут начался пожар, балка, к счастью, перегорела и обломилась, и женщина смогла спастись.

Это известие сделало героя Акутагавы совсем безумным. Он задал себе совсем уже жуткий вопрос: а не потому ли он убил жену, что вообще не хотел ее спасения, а хотел его, наоборот, предотвратить?

Тем временем, шла подготовка к его второй свадьбе, но он был болен, мрачен и свадьбу даже перенесли.
Он хотел признаться во всем, рассказать кому-то о том, что его мучает, но не мог.

И вот - в день свадьбы, в красивый и торжественный момент, он не выдерживает, кричит, что он убийца и его нужно наказать.

"...Что было дальше, незачем рассказывать. Единственное, что я хочу вам сказать, это что я до нынешнего дня принужден доживать свою жалкую жизнь, слывя сумасшедшим. Действительно ли я сумасшедший, это я всецело оставляю на суд сэнсэя. Но если я и сумасшедший, то не сделало ли меня им чудовище, которое у нас, людей, таится в самой глубине души? Пока живо это чудовище и среди тех, кто сегодня насмешливо зовет меня сумасшедшим, завтра может появиться такой же сумасшедший, как я".

И что же отвечает на это специалист по этике?

Ничего не отвечает. "Не забывая о том, что позади "Ивовая Каннон", я даже не смел спросить, отчего у него нет одного пальца, и мог лишь сидеть и молчать".

Думаю, и нам ничего не остается, кроме как молчать и помнить, что за нами - или "Ивовая Каннон", или "Взыскание погибших", или что-то ещё, напоминающее о нечеловеческом - превышающем человеческое -  сострадании.

Потому что - а что тут еще можно сделать?